Путешествия в страну Голубино

Лет 25 назад, как только семья переехала в новую московскую квартиру, я принялся осваивать окрестности своей  башни в Ясеневе. Есть Замкадье, а это Примкадье. В первом живут замкадыши, а я, стало быть, примкадыш. МКАД хорошо видна и еще лучше слышна из окна. Уже тогда я обнаружил неподалеку уютный лесопарк, вплотную примыкающий к МКАД. Там было удобно  встречаться с Николаем Чигаренцевым и в мечтах, мыслях и спорах рождать Московское общество инвалидов-опорников. С тех пор много лет я не возвращался в те края, да и названия этой местности не помнил.

Мы вон из той высотки.

Мы вон из той высотки.

А с 21-ого этажа  в бинокль можно с завистью наблюдать, как  во Внуково прилетают  отовсюду самолеты, например,  из Рима и Барселоны.   Но в этом году я решил не продлевать загранпаспорт. Италия с Испанией уже не по мне. Укатали, как говорится, Сивку крутые горки. Как-то в бессонницу подсчитал – вышло: побывал в 35 странах  в 4 странах света, не считая непризнанных государств. А вот тот давний лесопарк благодаря появившейся у меня  электроколяске был мной заново открыт и оказался страной Голубино. Кроме меня, она никем пока не признана, а так была бы  36-ой. Чтобы попасть в нее, не нужен ни загранпаспорт, ни гражданский. И валюта ничья не нужна. Можно вообще обойтись без рубля в кармане. Сел в коляску и покатил на пятой скорости, – ровно через 7 минут будешь на границе. Там на светофоре пересекаешь по зебре улицу Голубинскую, затем «переправляешься посуху» через реку Битца в самых ее верховьях, забранную под улицей в трубу-коллектор,  и ты почти на месте, в другом мире. В нем доживают вековые дубы и сосны по берегам пруда, конкурируя с голубями за хлебные подачки, растут на глазах утки, а в ветвях дуплистых лип резвятся белки.

Два мира. Справа - Москва, слева через полосатую границу – страна Голубино. Вдали торчит и голубеет мое жилище.

Два мира. Справа — Москва, слева через полосатую границу – страна Голубино. Вдали торчит и голубеет мое жилище.

Главная река моей страны называется Битца (правильнее Обитца). Она  горда разве что тем, что берет начало из источников на склоне самой высокой точки города Москва – Теплостановской возвышенности, но размерами похвастаться не может, воробью по колено.  Но если напрячь воображение и представить, что кораблик,  по весне спущенный на воду, вырвется  на простор, то через 30 км он попадет в Пахру, еще через 130 км в  Москву-реку, потом в Оку, потом в Волгу, которая, как известно каждому, впадает в Каспийское море. Так что, если с моим корабликом по дороге ничего не случится, он, глядишь, по волнам-валам  может добраться «от Махач-Калы до Баку»  и далее до сказочной Персии-Ирана, где жила красавица Шаганэ.

Насест.

Насест.

Голубино – на удивление древняя страна, возможно, древнее соседней Московии. Погребальные курганы 10-ого – 12-ого веков, которые я по своей серости сначала принимал за отвалы при строительстве МКАД, принадлежат нашим предкам – вятичам.

Погребальный курган древних славян.

Погребальный курган древних славян.

Известно, что Иван Калита вывозил отсюда дубы для первых стен своего кремля. Эту землицу он завещал сыну Андрею, а от того она перешли дальше, к Серпуховскому князю Владимиру Андреевичу Храброму. Позже их сменила целая чехарда владельцев: среди них отметился  тверич Голубин, романовский казначей Измайлов, несколько понаехавших при Екатерине немцев и пр.  Наполеоновские французы набедокурили в барской усадьбе при отступлении из Москвы. Полуразрушенная эта усадьба  просуществовала плоть до  советской власти и сгинула при НЭПе. Сейчас от нее осталась липовая аллея, по которой чьи-то потомки, чуждые прежним князьям, боярам и царским служивым людям,  выгуливают  разнокалиберную детвору, модных теперь мелкопородных собачек и кошек на поводках.

Липовая аллея старой усадьбы.

Липовая аллея старой усадьбы.

Протекающую жизнь разнообразят сплоченные коллективы тихих алкашей, облюбовавших несколько скамеек, лежа на которых, откисают в финале своих пьяных сессий. В отличие от мусора, разбрасываемого иными там и сям, эти господа гадят локально, но помногу. Если бы не  смуглые представители азиатских племен, нынешние «вятичи» утонули бы в мусоре. Пару раз я наблюдал, как бригады дворников-чингизидов из пяти-семи человек  с черными мешками и вилами споро прочесывают  подвластную им территорию. Хотя зеленый оазис Голубина плотно окружен населением многоэтажек, я встречал здесь только одного инвалида в коляске с сопровождающей его женщиной.  Мы каждый раз издали «расшаркивались» при встрече, но не более того. С другими аборигенами мне удавалось изъясняться по-русски. Один оказался бывшим колымчанином, с которым нас сблизила знакомая география и обоюдная любовь к белкам.  Были среди них и молодые мамаши.   Одна из них, Алена, как-то осенним вечером вывела меня, одинокого заблудшего путника, из чащи, когда колеса мои буксовали в набухшей палой листве.  Другой раз  безымянный незнакомец столкнул коляску с плоского камня, на котором я повис, как жук на булавке. В этом отношении коляска Оттобок-200  не самое надежное средство передвижения по пересеченной местности. Во всяком случае мне пришлось довольно долго приглядываться к каждому выступающему корню, каждой рытвине и луже, каждому склону и косогору, поначалу казавшимися слишком крутыми. Сейчас-то я до тонкостей изучил весь регион и могу разъезжать по нему почти вслепую.  Из дому я беру в поход бутылочку воды, мешочек семечек, хлебушек,  горсть-другую орешков. Вместо кеннона для съемок обхожусь айфоном. На выходе обламываю сучок для выковыривания грязи, набившейся в вилки передних колес. Кормежка белок, синиц и уток – это то, что постепенно превратилось в некое наваждение. Пару дней не побывал в Голубине, – допустим, непогода помешала,  – уже зуд, уже срочные сборы, орехи по карманам, чёрствую краюшку за пазуху и вперед. К белкам у меня особое отношение. Стыдно признаться, но в иные времена я их использовал в пищу. Я ведь когда-то был геологом. Идешь бывало по тайге в одиночном маршруте с тозовкой-мелкашкой  за спиной, настучишься молотком, проголодаешься, а она тут как тут сверху любопытствует, прицелишься в глаз…  каюсь, и перед  их местными сородичами чувствую неизгладимую вину.  Слышал, что в московских лесопарках появились негодяи и похлеще: заманивают прирученных белок в петли и на Птичке толкают  за косуху.

Моя подружка Бэлла.

Моя подружка Бэлла.

У каждого  зверька свой норов. Когда вокруг тебя крутятся десятки наглых голубей (французы их называют летающими крысами),  даже опытной и смелой белке в этой толчее может ничего не перепасть, тогда она забирается по моей ноге на колени и без помех спокойно лузгает семечки. Мне кажется, что некоторые белки узнают меня издали и бесстрашно подбегают к коляске или, как лихой тать,  выскакивая из-за пня, перекрывают дорогу, мол, вытряхивай, дед, карманы,..  А вот молодежь последнего помета побаивается и  просто с руки не возьмет даже грецкого ореха.

Имей терпение!

Имей терпение!

Однажды, когда белка спускалась ползком по стволу, вспомнил зачин «Слова о полку Игореве» и  долгую полемику филологов по поводу  выражения «растекаться мыслью по древу».  Одни уверяют в ошибочном переводе слова «мыслью», что, дескать, правильно надо «мысью», т.е. белкой, так как мысь в некоторых западных диалектах старо-русского языка означает белка (родственное мыши). Другие настаивают на своем. Я же  видел своими глазами, как белка распластывается всем своим невесомым тельцем, вытягивая все четыре лапки, именно растекается «по древу». Стало быть для меня сомнения не остается: именно мысью!

Мысью по древу.

Мысью по древу.

Забавно наблюдать  в местах кормежки взаимоотношение голубей и уток. Утка никогда не огрызнется,  не оттолкнет более шустрого голубя, и наоборот: голубь, выхватывая крошку из-под носа (пардон, клюва) у селезня, не зацепил его ненароком. Агрессия допустима только в отношении своих, а в остальном ведут себя, как ныне принято говорить, толерантно. За хлебом голуби заходят в воду по грудь, разве что не ныряют. Похоже, что они тихо завидуют уткам, проплывающим мимо.

Голубиная зависть.

Голубиная зависть.

Птичья толерантность.

Птичья толерантность.

Как-то в пору золотой осени, в людное воскресенье, на берегу пруда появилась пара лошадей с конюхами, крупный конь и пони. Катали детей. Выяснил: круг на пони за 10 минут стоит 200 руб., а 500 м. вокруг пруда на мерине аж 400 («лошадкам на овес»), причем в очередь! Ближе к зиме утки  набрались жирку, повзрослели, клювы у селезней стали желтыми.

Дело к зиме. Кто из нас поседел сильнее?

Дело к зиме. Кто из нас поседел сильнее?

Все чаще утки становились на крыло. Синицы и поползни жались к кормушкам. Рыжие летние белки стали на глазах седеть. Я наведывал их до конца теплого в этом году декабря. К Новому году выпал снег, вскоре ударили морозы, и я залег в свою берлогу на 21-ом этаже. Как там они зимуют без меня?

С Новым годом, люди и звери!

С Новым годом, люди и звери!

Подписи под фото.

  1. Два мира. Справа- Москва, слева через полосатую границу – страна Голубино. Вдали торчит и голубеет  мое  жилище.
  2. Липовая аллея старой усадьбы.
  3. Погребальный курган древних славян.
  4. Мы вон из той высотки.
  5. Насест.
  6. Имей терпение!
  7. Моя подружка Бэлла.
  8. Мысью по древу.
  9. Птичья толерантность.
  10. Голубиная зависть.
  11. Дело к зиме. Кто из нас поседел сильнее?
  12. С Новым годом, люди и звери!
в рубрике Места. Метки:

Добавить комментарий